Дзен
Телеграм
Есть праздники, которые живут в календаре. А есть те, что живут в крови. 4 ноября для русского человека — из второго ряда. Но чтобы это почувствовать, нужно перестать смотреть на площадь с её ярмарочными рядами и заглянуть в историю событий рубежа XVI–XVII веков, туда, откуда пришло само слово «ополчение».
В 1598 году пресеклась династия — умер последний Рюрикович, царь Фёдор Иоаннович. И Русская земля, лишённая привычной опоры, начала расползаться. Три голодных года в начале века выкосили сотни тысяч. Явился первый самозванец — Лжедмитрий, за ним второй, за ними — польские отряды, шведские наёмники, казачьи ватаги. Бояре целовали крест то одному, то другому; в 1610 году «семибоярщина» впустила в Москву польский гарнизон и присягнула польскому королевичу Владиславу. Казалось, всё кончено.
Православные святыни как символы русского единства
Патриарх Ермоген, отказавшись благословить иноземца на православный престол, оказался в заточении в Чудовом монастыре — и оттуда, из голодного подвала, стал рассылать по городам грамоты: стоять «за веру и за землю». Осенью 1611 года в Нижнем Новгороде земский староста Кузьма Минин обратился к нижегородцам.
«Не пожалеем ничего, продадим дома свои, заложим жён и детей и соберём казну на жалованье ратным людям!», — по преданию, Патриарх сказал слова, которые изменили ход истории.
Деньги собрали «третьей деньгой» — третью имущества. Воеводой позвали князя Дмитрия Пожарского. Ополчение двинулось из Нижнего через Балахну, Юрьевец, Кострому, Ярославль — и росло по дороге, вбирая в себя людей всех сословий. В Ярославле оно простояло около четырёх месяцев, собирая силы и наводя порядок в тылу, и оттуда вышло к Москве.
Народное ополчение шло освобождать столицу, чтобы порядок не был заменён хаосом, чтобы святыня не была растоптана насилием. И шли люди, у которых не было ни военного превосходства, ни обеспеченного тыла, ни гарантий. Была только вера — и вытекающее из неё решение: либо мы, либо нас.
Шли не под отвлечённым лозунгом «многонационального согласия», а под двумя святынями.Первая — Казанский образ Царицы Небесной, дарованный, по промыслу Божию, совсем недавно, в 1579 году, и ставший знаменем Второго ополчения. Вторая — стяг с образом Архистратига Божия Михаила, вождя небесного воинства. Копии этого знамени — родовой хоругви князя Пожарского — и сегодня освящаются в Архангельском соборе Нижегородского кремля, у могилы Кузьмы Минина, как напоминание о том, Кому на самом деле принадлежала победа.
Стылой осенью 1612 года Москва, третий год превращённая в военный лагерь, замерла в ожидании развязки: за стенами Китай-города и Кремля сидел польско-литовский гарнизон — голодный, измотанный, но не сдающийся.
Перед решающим приступом в русском войске установили трёхдневный пост и молились перед Казанским образом Богородицы, привезённым Пожарским из Ярославля. Утром 22 октября по старому стилю ополченцы пошли на приступ. К вечеру Китай-город был взят. А через четыре дня, не выдержав голода, капитулировал Кремль.
Но подлинное единство родилось не только в штурме, а позже — в начале 1613 года, когда в Москве собрался Земский собор, один из самых полных «советов всей земли» за всю русскую историю. 21 февраля по старому стилю он избрал царём Михаила Романова. Затем, после Деулинского перемирия 1618 года, из польского плена вернулся патриарх Филарет — в 1619 году. А спустя годы был подписан и мирный договор с Речью Посполитой. Так, через покаяние и собирание, из Смуты вернулась Россия.
Мы привыкли переводить «народное единство» на язык политтехнологий: «консолидация общества», «общенациональная идентичность», «гражданская нация». Всё это — слова, которые ничего не говорят сердцу и ничего не требуют от человека. За ними можно спрятаться. Ими можно заменить суть.
Единство без принуждения
У русской мысли есть своё слово для этого состояния. Не «единство» даже — соборность. Алексей Хомяков определил её как единство в свободе, по закону любви. Не единство по расчёту, не единство по указу сверху. Единство, в котором каждый остаётся собой, но при этом не может существовать без другого, потому что связан с ним не договором, а любовью.
«Святая вера Православная, — писал он, — соединила воедино разрозненные племена славянские, уничтожила племенные их отличия… и образовала один многочисленный, сильный и единодушный народ русский». Не кровь, не язык даже в первую очередь, а вера. В купели Крещения растворились племенные границы между кривичами, вятичами и словенами. Возникло нечто большее — народ, который осознал себя не через «откуда мы», а через «Кому мы принадлежим», — митрополит Иоанн (Снычев) видел в этом корень самой русской государственности.
Когда в 1612 году этот народ поднялся, он поднялся не как «население», а как Церковь, вышедшая на площадь. Патриарх Ермоген, умирая в заточении от голода, не писал воззваний о «гражданском мире». Он писал о вере. И народ ответил не на политический призыв, а на молитвенный вопль.
Вот почему День народного единства невозможно по-настоящему понять без Литургии. Это историческая и богословская неизбежность. Если вы исключаете из этого дня православную веру, вы исключаете из него сердцевину. Остаётся население, которое можно пересчитать, которым можно управлять, которое можно «интегрировать». Но оно уже не способно на тот подвиг, который совершили люди 1612 года, потому что у него отняли то, что делало их способными на подвиг.
Каждый год мы наблюдаем одну и ту же картину. Праздник, рождённый из крови и молитвы, превращается в витрину. На сцену выходят люди в костюмах, не имеющих никакого отношения к событиям 1612 года. Школьникам рассказывают о традициях народов, которые никогда не участвовали в освобождении Москвы. В день, когда русский народ вспоминает своё спасение, ему предлагают забыть о себе и раствориться в «многообразии». Это не «дружба народов». Дружба не требует лжи. Это вытеснение. Вытеснение из праздника православного русского ядра.
Святейший Патриарх Кирилл назвал вещи своими именами. Попытки оспорить государствообразующую роль русского народа, отодвинуть его на периферию исторического процесса — это не «дискуссия». Это, по слову Патриарха, «попросту вражеские» заявления, направленные на разделение общества и угрожающие самой России. Потому что нация, которая не помнит, кто она, не может защитить ни себя, ни тех, кто рядом.
Архиепископ Савва (Тутунов) сказал об этом с предельной, почти неудобной прямотой: «Русские — ядро Империи, Державы. Оспаривать это — акт русофобии». Но он же добавил нечто более важное: русскость — это не только кровь. Это готовность разделить судьбу русского народа, его веру, его культуру, его ответственность за страну. Тот, кто этнически не русский, но живёт Россией, любит её святыни и готов за неё стоять, — «тоже ядро». Русскость не исключает. Она вбирает. Но она требует центра. Без центра нет единства, есть только рассыпающиеся, «центробежные» периферии.
Что же мы празднуем на самом деле? Мы празднуем не «победу над поляками». Польско-литовская интервенция была конкретно-исторической формой Смуты, но не её сутью. Мы празднуем победу над Смутой — над состоянием, когда «своя своих не познаша», когда элита торгует страной, а народ молчит от бессилия и усталости.
Смута начинается не с интервенции
Смута в обществе и власти начинается с равнодушия. С того самого «мысляще лукавне о себе», о котором писали современники. С привычки переложить ответственность на «власть предержащих». С того, что люди перестают верить, что от них хоть что-то зависит.
И выход из Смуты всегда один и тот же. Он не в смене власти. Он в покаянии и собирании. В том моменте, когда человек вспоминает, что он не просто «гражданин» с набором прав, а сын — сын Церкви, сын Отечества, наследник тех, кто стоял под Архангельским стягом и Казанской иконой Пресвятой Богородицы.
Кто-то может сказать: «Это было тогда. Сейчас другое время». Да, другое. Но человек не изменился. И соблазн тот же: раствориться, спрятаться, отдать свою ответственность за страну кому-то другому — «экспертам», «чиновникам», «тем, кто наверху», «иностранным специалистам». И праздник 4 ноября — это ежегодный вопрос, который Бог задаёт каждому из нас: ты с кем? Ты на стороне тех, кто строит будущее без корней и памяти? Или ты на стороне тех, кто, как Минин, готов отдать «всё, что есть», но не отдать святыню?
Не бойтесь быть русскими. Не бойтесь любить Православие не как «культурное наследие», а как живую веру, которая требует. Требует изменения мыслей, требует чистой речи, требует ответственных поступков. Не бойтесь идти 4 ноября в храм — к образу Той, под Чьим покровом собиралось ополчение, положившее конец Смуте. А если получится — и крестным ходом, потому что крестный ход в этот день не «мероприятие», а возвращение к истоку.
Митрополит Иоанн (Снычев) говорил, что любые смуты и раздоры можно преодолеть, только опираясь на «глубинное мировоззренческое, религиозно-нравственное единство народа». Это единство создаётся не указами сверху, не внешней унификацией, не через «многонациональную» кишлакизацию русских дворов и площадей. Оно рождается там, где люди снова осознают себя нацией — не по крови, а по духу. По вере. По любви. По готовности стоять за истину.
С праздником! С днём, когда мы вспоминаем, что мы — не просто «россияне». Мы — русские. И с нами Бог.