От редакции: Анна Толстая-Адамова, врач-терапевт высшей категории; уроженка Донецка; участница СВО с 2022 года, командир отделения сбора и эвакуации раненых 87 полка МО РФ, ветеран боевых действий, в настоящее время — в запасе; кавалер медалей Суворова и За Воинскую доблесть. Обладатель национальной премии «Имперская культура — 2024». Автор канала «Записки доктора Ани». Ведущая медицинской рубрики на страницах «Ридуса».

Публикуем отрывки из её книги «Краткий курс по тактическому выживанию на гражданке». Сегодня — третья глава.

Ссылка на вторую главу

Глава 3. Быт как система подавления

Быт наваливается не сразу. Сначала — эйфория. Горячая вода. Чистая постель. Холодильник, в котором лежит разная еда, а не только тушёнка и сухпаи с истекающим сроком годности, поделенные на количество людей одновременно с количеством дней. Возможность закрыться в ванной и стоять под душем, пока не кончится терпение. Возможность просто сесть на унитаз. Он мечтал об этом. Первые дни он просто наслаждается. Как зверь. Ему кажется, что он попал в санаторий, где всё включено.

Потом что-то начинает меняться.

Не сразу. Не вдруг. Постепенно, быт начинает давить.

Сначала это проявляется в мелочах. Надо выбрать зубную пасту. В супермаркете их двадцать видов. Отбеливающая. Для чувствительных дёсен. С фтором. Без фтора. С кальцием. С углём. С мятой. С какими-то дикими вкусами вроде маракуйи и зелёного чая. Он стоит перед полкой и понимает, что не может выбрать. Не потому что ему всё равно. А потому что там, где он был, выбор выглядел иначе. «Вот эта работает» или «эта тоже работает, но хуже». Два варианта, как роскошь. А здесь двадцать, и все они, если честно, чистят зубы примерно одинаково.

Он берёт первую попавшуюся. Почти всегда самую простую. Просто чтобы выйти из этого чёртова ряда с полками и не стоять там слишком долго.

Дальше больше. Стиральный порошок. Средство для мытья посуды. Кондиционер для белья. Зачем белью кондиционер? Он не знает. Там бельё стирали руками в холодной воде с мылом. И оно было чистым. Здесь бельё стирает машина. У неё четырнадцать программ. Он пользуется одной — самой короткой. Просто чтобы запустить и забыть.

Одежда. Отдельное испытание. Он открывает шкаф и понимает: надо выбрать, в чём идти. Там всё было просто. Форма. Она висела на нём, на спинке стула, на гвозде в стене — всегда рядом, всегда готовая. Не надо было думать, сочетается ли цвет куртки с цветом ботинок. Форма была ответом на все вопросы. А здесь её нужно снять. Повесить в шкаф. Закрыть дверцу. И выбрать что-то другое. Что-то гражданское. Джинсы. Свитер. Кроссовки. Вещи, которые не пахнут потом, не имеют пятен от масла, не помнят его тело так, как помнит форма. Он стоит перед открытым шкафом и чувствует себя голым. Без формы он — просто человек. А просто человеком он быть разучился.

Готовка. Сначала она его пугала. Там еда была простой. Максимум — разогреть. Чаще — открыть и съесть. Каша. Тушёнка с хлебом. Чай, который кипятили на горелке, пока кто-то смотрел на небо и говорил: «Давай быстрее, скоро начнётся». Здесь нужно резать. Жарить. Добавлять специи. Следить за временем. Есть красиво, не торопясь, глядя в тарелку или в телефон, или в телевизор.

Но странное дело — через месяц он ловит себя на том, что готовка начинает приносить удовольствие. Он режет лук — и это требует приятного, легкого внимания.Он помешивает соус — и в этом есть ритм, почти медитативный. Он пробует бульон, добавляет соль, щепотку перца, лавровый лист — и вдруг понимает, что это первое созидательное действие за долгое время. Там он разрушал.Или чинил то, что разрушили до него. Здесь он — создаёт. Из куска мяса, овощей, специй и времени получается ужин. И когда семья садится за стол, а жена говорит: «Вкусно», он чувствует что-то, что почти забыл. Гордость. Тёплую. Домашнюю. Настоящую.

Подарки. Он отвык от них. Там не было подарков. Было необходимое. Нужное. То, без чего не выжить. А здесь можно купить что-то просто потому, что это понравится жене. Или дочке. Или сыну. Он стоит в магазине игрушек и не может выбрать. Не из-за количества — из-за смысла. Он держит в руках плюшевого зайца и думает: «Это просто заяц. Он не согреет. Не накормит. Не защитит». Но потом он видит глаза дочери, когда она разворачивает упаковку. И понимает: это не просто заяц. Это доказательство, того что папа вернулся и думает о ней.

Деньги. Там деньги были абстракцией. Приходят на карту, уходят с карты, что-то остаётся. Тратить особо некуда. Здесь деньги — это постоянный шум. Коммуналка. Кредиты. Рассрочки. Скидки.Надо платить за парковку. Надо пополнить транспортную карту. Надо купить продукты. И самое странное — деньги стали кончаться быстрее. Хотя здесь нет сборов на коптеры и починку блиндажей. Нет ежемесячных переводов в общий котёл на бензин и колёса. Нет того бесконечного списка: генератор, кабель, инструмент, батарейки, ещё батарейки, ещё раз батарейки. Там деньги уходили на то, без чего никак. Здесь они уходят на то, без чего можно. Но уходят быстрее. Парадокс, который он пока не разгадал.

Доставка. Это вообще отдельное потрясение. Он сидит дома, заказывает с телефона еду — и через полчаса курьер привозит её к двери. Горячую. В коробке. С салфетками и пластиковыми приборами. Ему не надо одеваться, выходить, искать, стоять в очереди, тащить сумки. Просто открыть дверь и взять. Первое время он не мог к этому привыкнуть. Смотрел на курьера как на чудо. Там доставку осуществляли иначе. Драгоценная бутылка воды, которую дрон сбрасывал на позиции. И ты бежал, пригибаясь, подползал, чтобы поднять её. И нёс, прижимая к себе, потому что вода — это жизнь. А здесь воду привозит курьер. В упаковке. По шесть бутылок. И никто не стреляет. И это, наверное, самое удивительное, что он видел за последнее время.

Соседи. Ещё один сюрприз. В подъезде здороваются. Не все. Некоторые отводят глаза. Некоторые смотрят сквозь, будто его нет. Он не сразу понимает, что дело не в нём — просто люди так живут. Кто-то спешит. Кто-то не выспался. Кто-то просто не привык замечать тех, кто рядом. Но есть и другие. Консьержка, которая говорит: «Здравствуйте, а я вас помню». Сосед с пятого этажа, который протягивает руку: «Ты вернулся? Ну, слава богу». И в этом «слава богу» больше тепла, чем в иных долгих разговорах.

Очереди. Он думал, что отвык от них. Не отвык. МФЦ — это отдельный вид гражданского чистилища. Талоны. Электронная очередь. Терминал с сенсорным экраном, который не сразу реагирует на палец. Он подходит и выбирает нужную опцию. Экран услужливо предлагает категории: пенсионеры, инвалиды, многодетные, ветераны боевых действий обслуживаются без очереди. Он читает эту строчку и на секунду зависает. Ветераны боевых действий. Это он. Звучит как про кого-то другого. Как про пожилого мужчину с орденскими планками на пиджаке. Но нет. Это про него. Он нажимает кнопку. Автомат выдаёт талон с номером. На экране высвечивается: перед вами три человека.

Три ветерана. Он оглядывается. Молодой парень с рюкзаком. Мужчина лет сорока и ещё один, постарше, с палочкой. Они не смотрят друг на друга. Не знакомятся. Не заводят разговоры. Просто ждут. Каждый своей очереди. Каждый со своим талоном в руке. И тут он слышит гул за спиной. Тихий, но различимый. «Понаехали тут льготники». «Все хотят без очереди». «Я тут уже час сижу». Кто-то цокает языком. Кто-то демонстративно вздыхает. Он не оборачивается.

Молодой парень с рюкзаком тоже не оборачивается. Мужчина с палочкой чуть заметно качает головой. Они трое стоят в очереди, которую заслужили, но объяснять это никому не будут. Потому что не хочется. Потому что бессмысленно. Потому что если начать объяснять — придётся рассказывать всё. А МФЦ не место для таких рассказов. Он получает свою справку. Выходит на улицу. Закуривает.

Больницы. Он не хочет в них ходить. Откладывает. Записывается и отменяет запись. Снова записывается и снова не идёт. Жена злится. Он кивает. Обещает. И не идёт. Дело не в страхе врачей. Дело в том, что он не верит этим прилизанным докторишкам в аккуратных кабинетиках. Всё у них слишком чисто. Слишком спокойно. Слишком вежливо.

Они говорят: «На что жалуетесь?» — и заносят пальцы над клавиатурой, готовые печатать. Они знают, что такое жгут. Они учились по учебникам, а не в подвалах. Он верит своему батальонному доку. Тот в мирной жизни был трактористом. Звали его Володька, или просто «Дед». У него были руки в мазуте даже после мытья и спокойный голос, которым он говорил: «Сейчас, братан, потерпи». «Дед» капал его в подвале здания ДК. Усадил между чьим-то бронником и РПГ, пристроил капельницу на гвоздь, вбитый в стену, и следил, чтобы вену не надуло. Где-то наверху периодически прилетало, и штукатурка сыпалась с потолка. А «Дед» говорил: «Ничего, подвал крепкий. Выдержит». И продолжал капать. Вот этому он верил. А здешним — нет. Не потому, что они плохие. А потому, что они не поймут. Не смогут. Для них его колено — это просто колено. А для него — это колено, которое бежало, когда не должно было, и не подвело, и вот теперь, через два года, вдруг решило напомнить о себе. Как он им это объяснит? «Понимаете, доктор, оно болит не от возраста. Оно болит от памяти». Так он не скажет. Поэтому просто не идёт.

Однажды всё-таки пошёл. В коридоре пахло хлоркой и лекарствами. На стенах висели плакаты про здоровый образ жизни. Он сидел в очереди, листал телефон, старался не думать о том, как пахло в том подвале. Когда вошёл в кабинет, врач — молодой, с идеальной причёской, в наглаженном халате — спросил: «На что жалуетесь?» Он открыл рот. Закрыл. Сказал: «Да так. Спина». Быстро получил направление на массаж. И ушёл.

Военкомат. Это отдельная глава бюрократического ада. Даже не глава — целый том. Он приходит туда, потому что надо. Надо встать на учёт. Надо получить справку. Надо отметиться. Надо, надо, надо — бесконечное «надо», которое не имеет отношения к тому, что он делал там, но без которого он здесь как будто невидимка. Не существует. Не вернулся. Военком — пожилой подполковник с усталыми глазами и одышкой. Листает его дело. Поднимает голову.

— Почему уволился?

Он смотрит на подполковника и не знает, что ответить. Не потому что ответа нет. А потому что ответ — это годы жизни, которую не уместить в одну фразу. Как объяснить этому человеку, который сидит в тёплом кабинете с чайником на подоконнике, почему он уволился? Что сказать? Он выбирает молчание. Подполковник вздыхает, делает пометку в деле, отправляет в следующий кабинет.

Следующий кабинет. Капитан. Моложе. Энергичнее. Но такой же равнодушный.

— Справку о ранении? В какой госпиталь направляли? Когда именно? Есть заключение ВВК? А где оригинал? А почему копия без печати? Вы понимаете, что без печати это не документ? Вы вообще там служили или где?

Последний вопрос он задаёт, не поднимая глаз от бумаг. Просто бросает в воздух. И этот вопрос — «Вы вообще там служили или где?» — бьёт сильнее, чем хотелось бы. Он сжимает зубы. Ничего не отвечает. Капитан, не дождавшись реакции, швыряет бумаги обратно.

— Ждите. Вызовем.

Он выходит в коридор. Садится на жёсткий стул. Ждёт. Час. Два. Три. В коридоре гуляет сквозняк. Кто-то матерится вполголоса. Кто-то спит, положив голову на рюкзак. Он смотрит в стену и думает о том, что там ждать было легче. Там было понятно, чего ждёшь. Темноты. Отмашки. Команды. А здесь — непонятно. Просто ждать. Просто бумажки. Просто люди, которым всё равно.

А потом ему попадается другая. Женщина в погонах, за пятьдесят, с уставшим лицом и короткой стрижкой. У неё на столе — фотография сына в военной форме. Она берёт его документы. Просматривает. Не задаёт лишних вопросов. Не хамит. Не изображает занятость. Просто молча ставит печати, подшивает бумаги, заполняет карточку. Движения чёткие. Быстрые. Выверенные. Без суеты.

— Держите. Следующий — через две недели, но я попробую ускорить. Если что — звоните, вот прямой номер.

Он берёт бумаги. Смотрит на неё. Хочет сказать спасибо. Не говорит. Просто кивает. Она кивает в ответ. И в этом кивке — понимание.

На улице он думает о том, что бюрократия — она разная. Есть мудаки. Есть уставшие. Есть равнодушные. Но есть и такие — которые работают, как там. Быстро. Без лишних слов. Как будто понимают: пока ты ходишь по кабинетам с бумажками, ты не живёшь. И чем быстрее закончится эта война с печатями, тем быстрее ты вернёшься по-настоящему.

Он затягивается. Выдыхает. Думает о том, что Деду было проще. У Деда не было печатей. У Деда не было заключений ВВК. У Деда были руки в мазуте и гвоздь в стене. И этого хватало, чтобы спасти жизнь. А здесь бумажка без печати — недействительна. Но если повезёт — попадётся кто-то, кто помнит, зачем все эти бумажки вообще нужны.

Быт — это белый шум. Он заполняет голову, не оставляя места ни на что другое. Когда ты режешь лук, ты не думаешь о том, кто сегодня не проснулся. Когда ты выбираешь подарок дочери, ты не вспоминаешь звук прилёта. Когда ты заполняешь квитанцию за свет, ты не прокручиваешь в голове лица тех, кого больше нет. Быт — это система подавления. И она работает.

Сначала он сопротивлялся. Пытался объяснить себе и другим, что всё это ерунда. Что настоящие проблемы — они другие. Что нельзя тратить жизнь на выбор йогурта в супермаркете, когда где-то прямо сейчас люди сидят в окопах и мечтают о глотке горячего чая.

Потом сдался.

Понял, что быт — это не враг. Это терапия. Принудительная. Иногда мучительная. Но терапия. Он нужен для того, чтобы заземлять. Чтобы напоминать телу и голове: ты здесь. Ты в мире, где можно полчаса стоять у плиты, помешивая соус.

Теперь он даже находит в этом странное удовольствие. Идти в супермаркет с тележкой. Медленно двигаться между рядами. Читать состав на упаковках. Сравнивать цены. Взвешивать овощи.

Но иногда, когда быт отступает — когда посуда вымыта, вещи разложены, все квитанции оплачены, дети спят, жена читает книгу в соседней комнате, — иногда в этой тишине прорезается то, от чего он бежал. Тишина становится слишком громкой. И тогда он идёт на кухню. Достаёт стакан. Наливает. Не много. Не мало. Ровно столько, чтобы тишина снова стала просто тишиной.

Быт — это спасательный круг. Но иногда он же — якорь, который тянет на дно. Потому что, когда ты перестаёшь резать овощи и вытирать пыль, ты остаёшься наедине с собой. А это и есть то, чего он боится больше всего.

Он пока не придумал, что с этим делать.

Может, и не надо придумывать. Может, надо просто жить. День за днём. Выбирать зубную пасту. Платить по счетам. Встречать курьера у двери. Ждать, когда тело и голова окончательно поверят, что они дома, а не просто в длительной командировке между двумя командировками.

Говорят, время лечит. Он не уверен. Время — оно просто идёт. Иногда кажется, что оно не лечит, а просто притупляет.

Но это тоже неплохо. Лучше, чем ничего.

Он моет руки. Долго. Тщательно. С мылом. Без запаха. Без цвета. Без лишнего антуража.

Перед сном подходит к шкафу. Открывает дверцу. Форма висит. Молча. Она ещё пахнет тем, чем пахла. Он закрывает дверцу.

И идёт спать.

Не потому что устал. А потому что завтра будет новый день. И новая квитанция. И дочка попросит сделать блинчики. И он сделает. И это, наверное, и есть та самая нормальная жизнь, ради которой он вернулся.