В Древней Греции и Риме идея «счастливого детства» — свободного времени для игр и развития — была бы просто не понята. Ценность человека, даже маленького, определялась его экономической полезностью.

В афинских некрополях часто встречаются надписи на могильных стелах маленьких детей: там упоминают и любимую игрушку, и хозяйственные навыки, которые помогали семье зарабатывать или экономить.

То есть, признание вклада в экономику дома — одна из ключевых посмертных характеристик ребенка.

Но «трудовое детство» могло быть очень разным при лавке ремесленника и в тёмной штольне рудника.

Представьте: Афины, V в. до н.э., сын свободного кузнеца восьми лет. Мальчик просыпается под удары молотка по меди: отец встал до рассвета, чтобы начать работу. Мастерская — продолжение дома: запах раскалённого угля, гул кузнечного меха, стружка на полу.

Школа может подождать — образование вторично по сравнению с рабочими обязанностями. Пока что помощник отрабатывает простые навыки: поднести сосуд с водой, подержать клещи, собрать обломки проволоки.

Отец не только обучает ремеслу, но и работает на репутацию мастерской: знакомит клиентов с сыном, хвалит его. Цель ребёнка — стать преемником, полноценным членом ойкоса (семейного хозяйства — οἶκος).

Игрушки — миниатюрные копии 🛠️ инструментов (глиняные молотки, деревянные щипцы, детский горн), часто сделанные тем же мастером. Это и игра, и ранняя тренировка рук и внимания.

Дети-невольники из Лаврионских рудников Аттики или шахт в Испании едва ли часто видели солнечный свет. Они работали в штольнях, где взрослые пройти не могли. Детское тело было частью технологического процесса.

В Лаврионе в V в. до н.э. добывали серебро для «отца афинской демократии», полководца Фемистокла (Θεμιστοκλῆς). Археологи до сих пор находят там скелеты подростков с признаками тяжёлых нагрузок и патологий. Такова оборотная сторона афинского величия.

В Испании римские рудники Нового Карфагена (Carthago Nova) давали серебро. Из этого металла потом чеканили денарии. Плиний Старший отмечал суровость условий в рудниках и высокий уровень смертности.

Между Грецией и Римом были и принципиальные различия в аспектах наследования и детского труда.

Греция — наследование домовладения-ойкоса и развитие экономического базиса рода.

• цель старшего сына — стать частью ойкоса и преемником мастерской или хозяйства;
• преемственность прежде всего экономическая, а не юридическая;
• для рабов шансы на свободу минимальны: формальных процедур почти нет;
• крупные полисы (Афины, Спарта) стремились регулировать семью, обязанности детей, воспитание.

Рим — род как элемент гражданской общины, с взаимными правами и обязанностями.

• сыновей воспитывали для юридического продолжения рода (gens);
• даже бедный свободный мальчик — потенциальный гражданин, участник политики и форумной жизни;
• у рабов существовал реальный (хоть и узкий) путь вверх: институт вольноотпущенников (libertini);
• государство почти не вмешивалось: ребёнок — дело семьи, где всё решал отец-глава рода.

Сын, перенимающий отцовское ремесло в мастерской с первых лет сознательной жизни, был сродни подмастерью Нового времени, отправляющемуся в чужой город на обучение производству в 10...12 лет.

А ребенок-раб — явление того же порядка, что и дети на фабриках XIX в. в Англии: рабочий день по 14 часов под текстильными станками, где ценились именно маленькие и проворные ручки.

Общество начинает защищать «детство», когда экономика может позволить себе потерю рабочей силы в младших возрастах. У нас такая возможность появилась чуть больше ста лет назад.

В античном мире детство почти не воспринимали как отдельный защищённый период жизни — ребёнок прежде всего был частью хозяйства. И пропасть между свободнорождённым мальчиком и невольником в железном ошейнике была неизмеримо глубже, чем между разными социальными и экономическими укладами эллинов и Рима.