Дзен
Телеграм
В предыдущей части нашего большого исторического экскурса, посвящанного детализации невероятного масштаба «красной» мировой экспансии, мы оставили Армию советской Латвии в конце мая 1919 года — деморализованной, дезорганизованной, выбитой из Риги и отступающей на восток и юг со всех занятых позиций.
Даже советско-российский тыл красных латышей уже был ненадёжен — на севере эстонцы и белый Северо-западный корпус заняли Псков и двинулись к Петрограду. Красноармейцы отходили к Режице (Резекне) и Двинску (Даугавпилсу), советское правительство Латвии бежало аж в Великие Луки. Сама латышская армия согласно декрету от 30 мая была реорганизована в 15-ю армию в составе единой РККА.
Казалось, что ещё чуть-чуть, и советская Латвия кончит так же, как и её северная союзница — Эстляндская трудовая коммуна. Но уже в июне большевики стабилизировали фронт, закрепившись на юго-востоке Латвии — в Режице и Двинске. В первую вскоре вернулось из Псковской губернии правительство Стучки, и ССР Латвии, пусть и в очень урезанном виде, продолжала своё существование ещё добрых полгода.
Почему же торжествующие антисоветские силы в прибалтийской стране словно забыли довести дело до конца? Ответ прост и банален — они надолго переключились друг на дружку.
Не суйся в Вынну
Конец мая прошёл для Прибалтийского ландесвера под знаком успешного взятия Риги, осуществлённого почти за один день. Какое-то время красноармейский гарнизон держался в крепости Даугавгрива, но и она 25 мая капитулировала. В Ригу переехал карманный премьер фон дер Гольца Ниедра, а 29 мая генерал принял парад своего сложносоставного русско-латышско-немецкого воинства.
Едва успев насладиться ролью триумфатора, немецкий военный советник начал, по национальной традиции, затевать масштабный «Drang nach Ost». 29 мая майор Флетчер издал приказ по ландесверу выдвигаться к восточной границе Латвии, на линию озеро Лубанас — Чудское озеро. Впрочем, амбиции фон дер Гольца и его соратников Латвией совсем не ограничивались: у генерала был более мощный замах.
«Почему бы не начать совместно с „белыми“ русскими в подходящей форме борьбу с большевизмом? Почему должно быть запрещено экономическое и политическое сближение с будущей Россией? С Россией, которая после того, как её собственная интеллигенция была вырезана, испытывала острую потребность в немецких предпринимателях, техниках, руководителях, чьи опустошенные, покинутые населением окраинные провинции требовали для своих плодородных почв усердного немецкого крестьянина?», — эта цитата из мемуаров «Моя миссия в Финляндии и Прибалтике» говорит о планах фон дер Гольца на Россию сама за себя.
Однако в Латвии существовали ещё и эстонская армия с Северо-Латвийской бригадой Йоргиса Земитанса, которые наступали прямо поперёк маршруту прогерманских сил. Рано или поздно между преимущественно немецкими отрядами «ландесзверей» и эстонско-латышскими силами, оправданно видевшими в них гарантию дальнейшего доминирования остзейских баронов, неизбежно произошёл бы конфликт. И его центром стал город Венден, известный латышам как Цесис, а эстонцам — как Вынну.
Цесис по всем правилам войны считался территорией под контролем Земитанса — а следовательно, правительства Ульманиса — войска которого вместе с эстонскими «старшими братьями» взяли город 31 мая. После неудачной попытки ландесвера отбить Цесис кавалерийскими атаками последовали столь же неудачные попытки людей Земитанса и правительства Ниедры установить линию разграничения между своими армиями за столом переговоров при посредничестве американской миссии.
И вот 6 июня, около 3.20 утра (почти «22 июня, ровно в четыре часа»!) ландесвер обстрелял Цесис и к середине дня занял город. Правда, эстонские и «северо-латышские» части обошлись без больших людских потерь — 13 убитых, 40 пропавших без вести и порядка сотни раненых. Но отряды Флетчера не стали развивать успех — ведь за альтернативным латвийским государственным проектом стояли силы посерьёзнее Эстонии.
А именно — Антанта.
23 мая державы-победительницы создали отдельную миссию по Финляндии и Прибалтике, возглавил которую сперва представитель США полковник Грин, а затем британский генерал Гоф. И теперь, в июне, эта миссия взяла на себя посредничество в переговорах между двумя латышскими армиями и их эстонскими и немецкими покровителями.
10 июня в Цесис прибыли представители миссии Грина-Гофа, которые пытались создать из эстонцев, сил Земиттанса и ландесвера «единый фронт против большевиков». Естественно — под главенством Антанты. И естественно, тех, кто не признавал этого главенства, нужно было «удалить с поля» или ослабить.
«Я приказываю вам отвести войска за линию Аа — Зегевальд — Ной-Шванебург (по современным понятиям к югу от Сигулды. — Прим. авт.), отправить половину ваших частей в Германию, позволить Ульманису сформировать правительство и развёртывать латышские войска в Латвии», — телеграфировал генерал Гоф генералу фон дер Гольцу.
Фон дер Гольц и Флетчер, страшно недовольные, что главными в Латвии теперь будут не они, стали писать кляузы союзникам на Северо-латвийскую бригаду, заявляя, что она «массово принимает к себе красногвардейцев» и фактически уже стала коммунистической. Так «переговоры» и «прекращение огня» ничем и не закончились. 19 июня «немецкое» латышское правительство снова пошло под Цесисом войной на «союзное».
Ландесвер и Железная дивизия общими силами более чем в 8 тысяч штыков и сабель, 430 разнокалиберных пулемётов и 52 орудия наступали на эстонско-латышские войска — 6125 бойцов, 182 пулемёта и 22 пушки. Зато Лайдонер и Земиттанс располагали двумя бронепоездами и броневиком, а за немцев не выступили латыши Балодиса и белогвардейцы Ливена, объявившие о своём нейтралитете.
Тем не менее войска Флетчера три дня напирали, как могли. Особенно отличился лейтенант Эвальд фон Клейст — в будущем он станет генерал-фельдмаршалом вермахта, едва не задавит англичан под Дюнкерком, будет брать Киев, а кончит в советской тюрьме как военный преступник.
Но в конце концов ландесверовцы просто выдохлись, а эстонско-латышское командование использовало любой прорыв во фронте, чтоы зайти им в тыл или фланг. И с 23 июня немцы покатились назад к Риге, оставив противнику даже водопроводные станции. А в окрестностях города появились ещё и эстонские (вчерашние советские) крейсера, постреливающие по рижским предприятиям. Что характерно — эстонцы празднуют как «День победы в освободительной войне» не день какой-нибудь победы над Красной армией, а день наступления под Цесисом, он же Вынну, 23 июня на вековых врагов-фрицев.
К 1 июля немецкому командованию в Латвии ничего не оставалось, как снова начать переговоры о перемирии. На этот раз с Антантой и её подопечными фон дер Гольц договорился за два дня. Стороны достигли следующего соглашения: все подданные Германии покидали Латвию, местным немцам разрешалось остаться в ландесвере, но он передавался под командование представителя союзников. Им стал британский майор Гарольд Александер — в будущем командующий англо-американскими силами в Эль-Аламейне и Тунисе.
Вопрос с правительством Латвии был решён с виду компромиссно — как немецкие, так и антантовские «подстилки» из правительств Ниедры и Ульманиса получали отставку, а вместо них в Риге формировался новый кабинет, куда были включены и три министра-остзейца. Но руководил им всё тот же Карлис Ульманис. Под контроль лояльных ему латышских войск переходил и порт Лиепаи.
«Железная дивизия» в начале июля оставила Ригу, и горожане выдохнули с облегчением — расстрелов стало меньше в разы. Вместо дивизии Бишофа 8 июля пресловутый пароход «Саратов» привёз рижанам старого нового премьера Ульманиса. Казалось бы, бардак закончился, и Латвия обрела некое национальное единство.
Но оставалась одна загвоздка — белогвардейцы…
Великий комбинатор в погонах
Тем временем добровольческий отряд князя Ливена укреплялся и «нагуливал жир» из живой силы — если начинал Ливен в январе с 60 офицерами, то в июне только под началом князя насчитывалось четыре тысячи штыков. А под крылом немцев были сформированы ещё и «Отряд имени графа Келлера» полковника Бермондта-Авалова, и «бригада» полковника Вырголича, вместе взятые насчитывавшие 6,5 тысяч бойцов — со временем они ещё подрастут более чем вдвое. Но официальную Ригу это не пугало — Ливен демонстрировал прибалтийским республикам максимально дружественное отношение.
«Цель формирования была борьба с большевиками и освобождение России. Для этой борьбы необходим был плацдарм, и таким могла быть только Латвия, притом независимая. Поэтому отряд, которым я имел честь командовать, с первого дня своего формирования стал на твердую точку лояльности по отношению к фактически, а затем и юридически независимой Латвии», — вспоминал князь в 1928 году.
Между тем весной-летом на Северо-западном фронте выделилось направление поважнее — Петроградское. Северо-западную армию уже в июне возглавил небезызвестный генерал Юденич, который энергично стал выцарапывать у Антанты всю возможную помощь. И генерал Гоф решил убить двух зайцев разом — и белым под Петроград уже готовые подкрепления перебросить, и лишний дестабилизирующий фактор из Латвии убрать.
7 июля решением Гофа Ливенский корпус в составе 1-го и 3-го батальонов был откомандирован на петроградский фронт через Таллин и Нарву в распоряжение Юденича — что характерно, через голову самого князя. Ливен, тяжело раненый в майских боях за Ригу, отлёживался в госпитале, и замещал его тот самый капитан Дыдоров, которого мы уже поминали в предыдущей части.
Но далеко не все формальные подчинённые Ливена согласились выехать из Латвии на подступы к северной столице. Прежде всего устроили обструкцию полковники Бермондт-Авалов и Вырголич, ссылаясь на некомплект своих частей. В результате аваловский «Партизанский отряд имени генерала от кавалерии графа Келлера», дислоцировавшийся в Митаве (Елгава), был преобразован своим командиром в целый «Западный добровольческий корпус», и на правах вождя этого корпуса полковник Бермондт-Авалов как-то сам собой возглавил всю русскую белую гвардию в Латвии и Литве.
Если говорить подробно о Павле Бермондте-Авалове, то лучше всего его описывает выражение «мутный тип». Он величал себя «князем Аваловым», а иногда даже и «бароном», но по какой линии он был в родстве с этим грузинским родом — точно до сих пор неизвестно, а его отцом называют то полкового капельмейстера-караима Рафаила Бермондта, то ссыльного еврейского коммерсанта с Сахалина Рафаила Берманта. Он любил хвастать своими подвигами и боевыми наградами, но карьеру начинал капельмейстером, в Первую мировую до 32 лет проходил всего-навсего в корнетах, да и у бывших командиров Бермондта-Авалова не нашлось о нём доброго слова. Бермондт выступал как монархист, но с чистой совестью признал звание полковника, полученное якобы при Керенском (а может, и при гетмане Скоропадском).
Историки Игорь Баринов и Иван Стрелков, пожалуй, написавшие самую полную биографию Бермондта, выстраивают образ пройдохи и мистификатора, этакого Остапа Бендера от белой гвардии. И судя по другим свидетельствам о нём, это очень похоже на правду.
«И вот однажды, будучи человеком восточного типа, увидал Бермонд понравившуюся ему блондинку, на полном ходу останавливает коляску и говорит, выпрыгивая: „Мадам, садитесь и считайте себя в полной безопасности — я главнокомандующий западной армии, князь Бермонд-Авалов, и на днях иду в Петроград“» — такой рассказ о Бермондте приводит Роман Гуль.
Белый офицер И. К. Коноплин, в 1919 году служивший в Западной Армии, даёт в своих записках более развёрнутый, но выдержанный в похожих тонах портрет «князя»:
«Он был весь какой-то гибкий, по-кошачьи напряженный, глаза его поигрывали, меняя остроту выражения… Я заметил: из широкого рукава его черкески выглядывала белая рука с выхоленными ногтями. <…> Пахло духами, точно в будуаре женщины.<…>Тон его был легкий, играющий, слегка покровительственный».
5 сентября корпус Бермондта был реорганизован в Западную добровольческую армию, в составе которой числилось более 52 тысяч солдат и офицеров. Большую часть этой силы — порядка 40 тысяч штыков — составляли выгнанные из ландесвера германские военные, вступавшие в ряды Западной армии вместе с боевой техникой: так у Бермондта появилась, например, собственная авиация. Коноплин ещё в июле писал, что «к нам в отряд почти каждый день вступают добровольно на службу отлично снаряженные, крепко слаженные немецкие роты».
Сам фон дер Гольц — и тот состоял при Бермондте-Авалове кем-то вроде советника, видимо, рассматривая его как удобную ширму для сохранения немецкой зоны влияния. Так что Маяковский ничуть не преувеличил, когда в своей агитационной «Советской азбуке» в те дни на букву Г поставил такой стишок:
Гольц фон-дер прёт на Ригу. Храбрый!
Гуляй, пока не взят за жабры!
И вот настал час, когда нагуливавшая жирок в Курляндии Западная армия срочно понадобилась на фронте — на повестке дня маячило уже второе наступление на Петроград. Ещё 26 августа представитель антантовской военной миссии Ф. Д. Марч собрал в Риге глобальное совещание с участием вообще всех — штаба Юденича, штаба Бермондта, всех прибалтийских правительств, поляков и финнов — на котором предложил всем антикоммунистическим силам стратегический план общего натиска на «Ресефесере». Вот и не верь после этого в заговоры Антанты…
Бермондт-Авалов согласно хитрому плану Марча должен был выдвинуться на фронт и вести войска в направлении Режица — Великие Луки до самой Октябрьской железной дороги меж двумя столицами, перерезав её в районе Бологого. 10 сентября для тех же задач генерал Юденич назначил полковника Бермондта главнокомандующим всех белых формирований Курляндии и Литвы — уже официально.
Появление в тихой, слабо охраняемой зоне между Псковом и Тверью 50-тысячного хорошо вооружённого отряда аваловцев — особенно в условиях тех дней, когда Деникин ломил на Киев и Курск, Пилсудский — на Днепр, Юденич — на «пролетарский Питер», а наступление РККА на колчаковскую Сибирь забуксовало на Тоболе, — могло бы резко склонить чашу весов на фронтах в сторону белой гвардии. При условии, что Бермондт послушался бы своих новых покровителей. Но…
«Князь Авалов» стал всячески оттягивать предполагаемое выступление, жалуясь Юденичу и его представителю Десино на козни коварных прибалтов, не пускающих его геройскую армию на фронт и вообще ведущих за его спиной тайные переговоры с Лениным. А за этим отчётливо просматривалось старое доброе «англичанка гадит»…
«Распоряжение Ваше будет мною незамедлительно исполнено, как только будет выяснено отношение латышского правительства. В настоящее время латыши и эстонцы сосредоточивают свои войска под Ригой и у Олая для враждебных по отношению ко мне действий, и не только проход через Латвию частям войск, но и пропуск в Ригу отдельным чинам армии латышами воспрещен, на что английская миссия совершенно не реагирует», — жаловался Бермондт-Авалов Юденичу 23 сентября.
С одной стороны, англичанка действительно гадила: не доверяя немцам, которыми Бермондт окружил себя, союзная миссия не только настойчиво требовала от полковника распустить прибившиеся к нему обломки армии кайзера, но и оповестила, что не будет пропускать к нему подкрепления. Да и переговоры Совнарком балтийским правительствам действительно предлагал — только ничем они не кончились
С другой — Авалов слишком явно ударился в амбицию: вёл «пропаганду о непосылке пополнений в Северо-Западную армию» и сколачивал своё карманное правительство — «Военно-политический совет Западной России». А о переговорах между Ригой и Москвой информацию он получал в основном от старого врага правительства Ульманиса — пастора Ниедры, который рассчитывал, видимо, вернуться в Ригу триумфатором на белом коне русского командующего… Настоящая банка с пауками!
И вот, наконец, с кипящего балтийского котла противоречий слетела крышка. 8 октября полковник Бермондт издал приказ по своей Западной армии:
«Латыши и эстонцы продолжают сосредоточивать войска для наступления на Митаву. <…> 8 октября частям корпуса имени графа Келлера перейти в контратаку совместно с верными нашими союзными войсками».
Генерала Юденича Авалов тоже известил о том, что «для защиты своей базы» вместо выступления на большевиков выступает совсем в другую сторону — на латышей. В ответ 9 октября главком Северо-Западной армии разразился следующим приказом, который на штатский язык можно перевести как «Не туда воюешь, дурак!»:
«Ввиду того, что полковник Бермонт не выполнил к указанному ему сроку ни одного из моих приказов и, по полученным сведениям, даже начал военные действия против латышских войск, объявляю его изменником Родины и исключаю его и стоящие под его командованием войска из состава Северо-Западного фронта. Всех оставшихся верными долгу офицеров и добровольцев приказываю немедленно подчинить старшему из них, который при поддержке английской миссии должен принять все меры для скорейшей отправки их на соединение с Северо-западной армией», — распорядился Юденич.
Так вместо образования нового белого фронта в сложный для советской России момент в Прибалтике началась внутренняя гражданская война антикоммунистов с антикоммунистами — уже вторая за полгода.
Война не туда
Итак, 8 октября на Ригу двинулись десятки тысяч немецких и русских солдат при сотне орудий, 600 пулемётах, 50 миномётах и даже 120 аэропланах. Всему этому великолепию Латвия могла противопоставить только 11,5-тысячную завесу, в которой реально боеспособны были только менее половины солдат — остальные занимали позиции в Латгалии против Красной армии. В октябре почти вся западная Латвия (кроме Риги, Либавы и Виндавы) перешла под контроль бермондтовцев (читай — тех же немцев).
9 октября командующий Южным фронтом Йоргис Земиттанс попытался контратаковать, но было нечем, и он оставил Ригу вместе со штабом. На следующий день латыши заняли оборону по Западной Двине и снова начали взывать о братской помощи к Эстонии и Антанте, рассчитывая только на «весь мир с нами».
Северная соседка подогнала на выручку Латвии два бронепоезда, но за каждый скормленный братьям-прибалтам потребовала множество мелких услуг. Таллин настаивал, чтобы латышская армия подчинилась эстонскому командованию, оплатила все расходы на содержание эстонских интернационалистов, выдала Эстонии аванс в 10 млн рублей, отдала северные пограничные волости и платила пенсии семьям убитых.
В то же время державы-победительницы — Великобритания и Франция — прикрывали артиллерийским огнём своих эскадр латышские войска без всяких условий, да так, что командиры немецких фрайкоров категорически отсоветовали Бермондту переправляться через Двину и атаковать Ригу. В октябре Антанта прислала младшим северо-атлантическим партнёрам 10 миллионов патронов, десятки тысяч винтовок и снарядов, тысячи гранат, 124 пулемёта и 22 орудия.
Уже 16 октября остановив все попытки бермонтовцев форсировать Западную Двину, латвийское правительство назначило новым главнокомандующим известного уже Яна Балодиса, который рекомендовал прервать переговоры с заигравшейся в альфа-самца Эстонией. Ощутив почву под ногами, маленький гордый народ принялся окапываться и проводить мобилизацию.
Между тем Бермондт-Авалов в своей попытке создать наряду с «Колчакией» и «Деникией» собственную «Бермонтию» в Латвии оказался в одиночестве. Юденич с ним порвал с самого начала «бермонтиады». Деникин в ответ на просьбы принять его «под крыло» ответил коротко и ясно: «К чёрту Авалова и его немцев». Даже с немцами отношения складывались не слишком радужно — технику «колбасники» Западной армии передавали неохотно.
«Гауптман Дефлер, исполняющий обязанности командира немецкого Курляндского авиационного парка, всячески чинит препятствия к получению технического имущества 1-му авиационному отряду корпуса гр. Келлера, Авиационному отряду корпуса Вырголича и русскому парку. <…> У гауптмана Дефлера вырвалась фраза, что он лучше сожжет имущество, нежели выдаст его русским», — докладывал Бермондту начальник его военной авиации Фирсов.
Латышам Авалову и подавно нечего было предложить — предполагалось, что Латвия получит ограниченную автономию в составе декоммунизированной России, а управлять ей готовился Совет Западной России из русских и немецких князей-графов с одним представителем от местного населения. В остальном программа Бермондта была абстрактно-демократической за всё хорошее против всего плохого — вплоть до раздела баронских земель. Однако реальные порядки, которые несла Западная армия, выглядели иначе.
«Кочан рассказывал, что где-то на окраине города наш офицер избил еврея за то, что тот не козырнул (штатский-то!). <…> Евреинов бунтарствует; являясь в батальон, „чешет морды“. Слышу первый раз, что и в добровольческих рядах „это случается“. <…> Штабы окончательно забиты женщинами. Плохо кончится. <…> Славутинского ночью нарочно пустили пробежать через мост и в полутьме у самых перил выстрелом в затылок (это по суду-то!) сбили его с ног, а потом штыками сбросили в Аа», — описывает Коноплин нравы и обычаи аваловских добровольцев.
А уж от немцев — основной боевой силы «патриота и монархиста» Бермондта — местные и вовсе ничего не ждали, кроме массовых расстрелов и претензий на земли, ради которых те вообще-то и зацепились за русского полковника.
Даже вроде бы подчинявшийся Авалову полковник Вырголич, контролировавший со своим отрядом Шавли (Шяуляй) и северо-западную Литву, был скрыто нелоялен. Бермондту приходилось регулярно разбирать сигналы литовского правительства «о беспорядках, допущенных чинами корпуса Вырголича». А в конце октября этот последний стал уже открыто поднимать голос на командующего армией, требуя отправить наконец его людей на фронт против красных. Не всё же «продавать еврейскому населению гранаты»…
Кстати, в то же время Бермондт-Авалов вёл обширную переписку через Литву с командованием Антанты в Прибалтике, в которой ставил в том числе и вопрос о восточном фронте, а 23 октября писал польскому главкому генералу Галлеру с предложением войти в «более тесный контакт с деятелями польского национального дела». Этой готовностью пообещать свою саблю кому угодно «князь Авалов», наверное, в те дни напоминал своим наиболее эрудированным соратникам Лжедмитрия…
Но в конце концов черкеска Бермондта примелькалась и его просто начали бить. 3 ноября, сосредоточив против Западной армии 11-тысячное войско при поддержке эскадры Антанты, латвийское командование начало давить на германо-россов с севера. Когда 11 ноября Авалов был отброшен от Риги, в городе звонили во все колокола. А в современной Латвии в 2008 году про оборону столицы от полковника-авантюриста сняли самый дорогой за весь период независимости патриотический блокбастер «Стражи Риги».
Латвийская армия продолжала преследование белогвардейцев, наседая на них не только со стороны Риги, но и с запада — из Либавы и Виндавы. На этом безрадостном фоне Авалов 18 ноября сдал дела германскому генералу Вальтеру фон Эберхардту, напоследок произведя себя в генералы «народной волей» — Стрелков и Баринов ссылаются на «приказ № 89 от 1 декабря 1919 г., в котором подчиненные обращались к своему командиру с просьбой принять генеральский чин».
А между тем отступление продолжалось. 21 ноября Западная армия очистила Митаву, 22 ноября — Тукумс, а к концу ноября и вовсе ушла через дружественную ещё Литву в Германию. Но в декабре, чувствуя, что за белыми в Прибалтике больше никто не стоит, литовские войска точно также вытолкали из страны корпус Вырголича. «Бермонтиада» завершилась, сорвав наступление контрреволюционеров на Петроград и накрепко рассорив армию Юденича с прибалтийскими правительствами.
Майор Александер против «Стеньки Разина»
А что же всё это время делала ССР Латвии, пока её враги выясняли отношения между собой?
В Латгалии (в Режице и Двинске) власть Советов весь остаток 1919 года советовалась совершенно беспрепятственно. Хотя официальная Рига сосредоточила основные силы как раз на латгальском фронте, которым с октября командовал полковник Янис Пуриньш, в наступление они всё никак не могли перейти — не до того было. Армию советской Латвии, в июне при объединении вооружённых сил советских республик реорганизованную в 15-ю армию, командование РККА спокойно перебрасывало с фронта на фронт — то против Пилсудского, то против Деникина.
Главной угрозой советской Латгалии в этот период были не белые латыши Ульманиса, не немцы, не Бермондт и даже не Юденич, а… поляки.
Летом 1919 года маршал Пилсудский в Белоруссии проводил в жизнь свой собственный Drang nach Ost, приведя к покорности Варшаве запад и центр страны, а на его левом фланге генерал Эдвард Рыдз-Смиглый — один из известнейших польских военачальников — рвался к Западной Двине. Благо Латгалия до разделов Польши тоже входила в состав возрождаемой теперь Речи Посполитой… Первая польская атака на Двинск, комендантом которого служил старый латышский революционер Ансис Дауманис, состоялась уже на исходе лета 1919 года.
Если 29 августа войска Рыдз-Смиглого ещё стояли в 23 километрах от города на левом берегу Даугавы, то уже 31 августа поляки заняли станцию Калкунис и пошли в наступление на мост Гривас, угрожая переправиться через Двину. Тем не менее люди Дауманиса, подтянув резервы, оттеснили бравых парней в конфедератках, сохранив за собой мосты и укрепления левого берега.
К следующей атаке польское командование подготовилось более основательно, решив брать Двинск по последнему слову техники. 27 сентября «кичливые ляхи» выгрузили 20 танков и 14 броневиков, призванных прикрывать пехоту. Командовали бронированным кулаком Польши французские офицеры — капитан Дюфур и лейтенант Готье. В тот же день эти «четыре танкиста и собака» атаковали предместье Грива.
В боях 27–28 сентября поляки по крайней мере пришли к частичному успеху, заняв заречные форты, но мосты через Даугаву им пришлось взорвать — от идеи пересечь реку и красиво вступить в Двинск Рыдз-Смиглый отказался. Варшава и Рига в сентябре вели переговоры о союзе против советской России и не хотели отягощать его территориальными разногласиями. Остаток года красная Латгалия дожила сравнительно спокойно, если не считать редких наступательных поползновений армии Пуриньша.
Тем временем судьба советского правительства в Режице решалась в дипломатических кулуарах. И да, здесь опять не обошлось без Польши. Ещё в ноябре 1919 года, не успев толком прогнать из Курляндии Бермондта-Авалова, Латвия вступила в переговоры с Варшавой о военном альянсе против большевиков. Долго уговаривать пана маршала не понадобилось — довольно быстро было подписано латышско-польское соглашение о совместных действиях в Латгалии и началась разработка так называемой операции «Зима» по захвату всё того же Двинска.
Ранним зимним утром 3 января 1920 года поляки пошли на Двинск уже в третий раз — теперь генералу Рыдз-Смиглому ассистировали латышские союзники. Зачистив в первой половине дня предместья и окрестные железнодорожные станции, «лимитрофы» уже к вечеру взяли под контроль остальной город. Двинская крепость и та сдалась без боя. Но на стороне поляков и «белолатышей» было абсолютное численное превосходство — 42 тысячи солдат против 2 тысяч красноармейцев, оборонявших главную цитадель научного социализма в Латвии. Части 15-й армии РККА попытались отбить город 7–8 января, но потерпели поражение.
Поляки из Двинска не уходили ещё долго — известно, что 21 февраля того же года в городе принимал парад сам Пилсудский. В апреле начался постепенный вывод войск, но окончательно армия «второй Речи Посполитой» покинула берега Западной Двины только в июле, когда польские войска на русском фронте под ударами РККА покатились на запад и думать нужно было не о границах 1772 года, а о спасении Варшавы. Окончательно Польша отказалась от территориальных претензий к Латвии только перед Второй мировой.
К северу от Двинска латвийское командование действовало самостоятельно. 9 января полки Латгальского фронта перешли в наступление в северной и центральной Латгалии — на «столичную» Режицу, где заседало правительство Петра Стучки, и российское ныне Пыталово. При примерно равной живой силе (12-14 тысяч солдат в обеих армиях на обоих направлениях) советские войска здесь превосходили латвийские силы в артиллерии, а два красных бронепоезда «Ленин» и «Стенька Разин» успешно теснили поезда «белолатышей».
Тем не менее, после нескольких дней ожесточённых боёв 14 января 1920 года над Пыталово был поднят малиново-бело-малиновый флаг Латвии — в её составе этот этнически русский край оставался до аннексии 1940 года под именем «новой Латгалии». Потеряв Пыталово, Советская Россия лишилась возможности нанести по латышам контрудар силами из Петрограда.
Между тем настала очередь последнего коммунистического оплота на востоке страны — Режицы. Брали её в основном силы уже знакомого нам балтийского ландесвера, то есть остзейские немцы на латвийской службе во главе с английским майором Александером. Режицу обороняли красноармейцы девяти полков, щедро поливая противника свинцом и снарядами. Но Александер, рассредоточив силы ландесвера, атаковал город сразу с нескольких сторон и сумел взломать советскую оборону.
21 января пала Режица, 26 января — Лудза, а к концу месяца латышская армия вышла на рубежи, приблизительно совпадающие с будущей государственной границей. Советского правительства Латвии к тому моменту на территории страны уже не было — ещё в начале наступления оно выехало в Великие Луки и уже 13 января объявило о самороспуске, сдав все полномочия подпольному ЦК латвийской компартии.
Ещё в декабре 1919 года советское правительство вновь попыталось предложить официальной Риге — по примеру Эстонии — мирные переговоры, но получило в ответ требование «слить» красную Латгалию и правительство Стучки. Можно было бы сказать, что большевики действительно бросили своих младших латвийских партнёров на произвол судьбы из политических соображений — ведь в теории в январе двадцатого, когда на юге и на востоке «контра» терпела поражение за поражением, Москва могла бы позволить себе и прислать подмогу Двинску и Режице. Но для «слива» сопротивление красноармейских частей в Латвии было слишком ожесточённым…
На этом мы прощаемся с Латвией, а впереди у нас не менее интересный в 1919 году участок забытого Западного фронта — Литва и Белоруссия…